 Светлана Замлелова
Среди бумаг, оставшихся после Никанора Ильича Покровского, был найден его дневник. Наравне с прочими записями там оказалась и такая: «…Оглядываясь сегодня на свою жизнь, я твёрдо знаю, что самым ярким впечатлением было для меня одно странное видение, объяснения которому я долгие годы не мог найти. Уже много лет спустя в одной книге мне попалась неожиданная разгадка. Однако разъяснив своё видение, я тут же о нём позабыл, как будто, став понятным, оно перестало быть интересным. Или, может быть, оно утратило ту самую силу, которая однажды сотрясла всё моё детское существо. Как-то летом, ещё в Преображенском, я гулял на месте, где строился дом одного купца, фамилию его я, конечно же, позабыл. Дом возводился посреди луга, на месте, прежде неосвоенном, – так, во всяком случае, могло показаться. И вот на этом самом лугу, там, где шло строительство, издалека ещё я заметил небольшой холм, которого третьего дня там ещё не было. Я подошёл ближе и к ужасу своему обнаружил, что холм – он был не очень большим; наверное, не выше меня – так вот, холм этот был сложен из человеческих черепов. Навсегда я запомнил пустые глазницы, треугольную дырку на месте носа и пористую поверхность разлагающейся кости. Ужас объял меня в тот миг, и я опрометью бросился бежать. Дома я плакал и просил объяснить, что это были за черепа. Но никто не мог ничего сказать. А когда, спустя время, устав, очевидно, от моего плача, отец отправился на тот самый луг, никаких черепов там уже не было. Он отругал меня и сказал, что если я не обманул, то, скорее всего, моему воспалённому воображению эти черепа только привиделись. Наверное, я разыгрался, вообразил себя разбойником и груду камней принял за человеческие кости. Но я-то знал, что ни в каких разбойников не играл и черепа видел воочию. Позже моя правота подтвердилась: рабочие признались, что рывшие погреба строители действительно наткнулись на россыпь костей. Но после моего визита они перепугались и закопали черепа в другом месте. Уже студентом я прочитал в книге Синицына, что в Преображенском, на том самом месте, где строил свой дом купец, Пётр I рубил стрельцам головы. И вполне возможно, что виденные мной черепа принадлежали именно казнённым. После этой книги я испытал облегчение, словно всю жизнь до той поры носил эти черепа с собой. Я совершенно забыл о них, и даже по ночам перестал просыпаться, завидя во сне небольшой холмик и зная, из чего, как вскоре выяснится, он сложен. И лишь недавно мне снова припомнились эти пористые кости, собранные вместе, как нечто негодное, что, однако, рука не поднимается выбросить…»
Не стоит судить слишком строго литературный стиль Никанора Ильича – он не был писателем, он был всего лишь адвокатом. Хотя, конечно, адвокаты произносят в судах речи в защиту подсудимых. Но всё же следует помнить: говорить – это не то же самое, что писать. В остальном к Никанору Ильичу сложно придраться. Что же тут удивительного, если черепа, словно перекочевавшие однажды с преображенского луга на полотно Верещагина, стали сильнейшим и ярчайшим впечатлением из всех, какие довелось испытать Никанору Ильичу за сорок с небольшим лет! Ничего более необыкновенного, величественного и пугающего Никанор Ильич не видел. Жизнь его протекала тихо и незаметно. Он родился в семье священника, занявшего однажды крупную сумму денег под собственный дом и скончавшегося вскоре после новоселья. Вдова с тремя маленькими детьми вернулась под отчий кров, отдав новёхонький дом за долги. Так Никанор Ильич оказался в Преображенском, где его дед был иереем Преображенской церкви и славился, среди прочего, тем, что состоял в родстве с дьяконом Ирининской церкви. Тем самым, что пережил нашествие на Москву двунадесяти языцев. Это его супостаты впрягали в тележку для перевозки дров.
Семи лет отдали Никишу в частную школу, а десяти – в духовное училище, стыдливо прятавшееся во дворах Никольской улицы и называвшееся «духовным» лишь потому, что назначалось для детей духовенства.
Как в школе, так и в училище Никиша не отличался ни буйным нравом, ни выдающимися способностями. Зато учился прилежно, был в меру любопытен, подвижен и весел. Словом, был таким, каким и должен быть самый обыкновенный мальчик его лет. Никто в его семействе не сомневался относительно будущности Никиши – он должен был стать священником. С этой целью по окончании училища оказался Никиша в семинарии в Каретном ряду. А уж оттуда открывалась ему дорога в Духовную Академию, а не то – в сельские священники. Но Никиша всех удивил, отправившись в Московский университет, тогда ещё не закрывший свои двери для семинаристов. Впрочем, поступок этот ни у кого в семье особенной неприязни не вызвал, и Никиша совершенно спокойно покончил через несколько лет с учёбой, выйдя из стен alma-mater со званием юриста.
За годы постижения наук натура Никишина нисколько не переменилась: так и остался он обыкновенным и во всём умеренным. Что, впрочем, не мешало его привлекательности и миловидности. Теперь это был невысокий молодой человек с гладкозачёсанными назад тёмными волосами, большими карими глазами, где-то на дне которых всегда читались тревога и беспокойство. Помимо всего прочего, Никанор Ильич имел тонкие губы, тонкую легко краснеющую кожу и вздрагивающие время от времени ноздри, что также производило впечатление постоянного, хоть и глубоко запрятанного беспокойства. Вся внешность Никанора Ильича выдавала натуру нервическую и впечатлительную.
Вскоре для молодого юриста нашлась и невеста – дочь дьякона из Симеоновской церкви, где настоятелем был дядя Никанора Ильича. Собственно, дядя и подстроил свадьбу, сведя молодых сначала за пасхальным обедом, а после – за обедом на Духов день. А зимой уже играли свадьбу в кондитерском помещении на Таганке.
Молодая жена была во всём под стать мужу: хорошая и обыкновенная. Семью она понимала как исполнение долга. А мужа своего полюбила с того самого времени, как, присмотревшись, дала самой себе согласие выйти за него. Когда же Никанор Ильич, покраснев, однажды спросил:
– Елена Захарьевна, не согласились бы вы стать моей женой?
Она тоже покраснела и, не считая нужным кокетничать, ответила:
– Конечно…
Так они поженились и, уверенные, что любят друг друга, прожили тринадцать лет. За это время родились две дочери, Елена Захарьевна немного располнела, но всё ещё сохраняла в лице приятность. Никанор Ильич тоже переменился со временем: волос у него поубавилось, щёки перестали краснеть то и дело, зато приобрели желтоватый оттенок, и только глаза смотрели по-прежнему тревожно.
Ко времени рождения младшей дочери случилось одно событие, с оценкой которого затруднялся Никанор Ильич: умер двоюродный дядя матушки, живший одиноко в небольшом собственном особняке в арбатском переулке, и оставил свой особняк Никанору Ильичу. Конечно, в смерти дядюшки не было ничего радостного. Но свалившийся вдруг на молодую семью особнячок с мезонином всё-таки вызывал благостные чувства, и с этим ничего нельзя было поделать. Никанор Ильич, имевший небольшую, но позволявшую жить безбедно, практику, вскоре обзавёлся собственным выездом и стал считать себя человеком счастливым. Во всяком случае, семья, дом с кабинетом и отдельной спальней, практика и выезд подавали Никанору Ильичу полное право так думать. В кабинете имелась настольная лампа под кремовым абажуром, а напротив письменного стола – широкий диван с резной спинкой, над которым уютно бормотали часы. В спальне стояло глубокое мягкое кресло у окна, откуда можно было смотреть на шуршащий в листьях дождь или тихо падающий снег, сообразно с временем года. Словом, было тихо, тепло и уютно. А ещё Никанор Ильич бывал в клубе, играя в винт, «железку» или «стукалку». В целом же вёл обычную, ничем не примечательную жизнь.
Что до клубов, то в Москве было их немало. Случались среди них самые разные. И даже будучи членом одного какого-нибудь заведения, любой желающий мог наведываться в заведения по соседству или просто в широко известные заведения, о которых ходили разговоры порой самые пикантные. Вот и Никанор Ильич посещал обыкновенно Дворянский клуб, хотя и не принадлежал к означенному сословию. Вместе с тем, бывал он в клубе Литературно-художественного кружка, в Докторском клубе на Большой Дмитровке, в Купеческом на Малой и даже в клубе над филипповской пекарней. При этом оставался человеком умеренным и больших денег никогда не проигрывал. Как, впрочем, и не выигрывал.
Конечно, клуб, помещавшийся над пекарней Филиппова, только назывался «клубом». Собирались здесь исключительно для игры. Публика съезжалась самая разная – от князей до кокоток. Деньги проигрывались немалые. А шулера ходили в завсегдатаях. Кое-кто даже удивлялся: почему это заведение подобного рода благоденствует едва ли не напротив дома генерал-губернатора? Но бытовал анекдот, что будто бы в ответ на предложение закрыть клуб над пекарней великий князь процедил сквозь зубы: «Пусть лучше играют, чем лезут в политику». И клуб продолжил понтировать.
Как-то вечером в конце ноября вместе с двоюродным братом, тоже поповичем и тоже уклонившимся от приятия сана в пользу, правда, медицины, Никанор Ильич появился в доме Филиппова. Они прошли в буфет, на ходу обмениваясь рукопожатиями со знакомыми и посылая приветствия в дальние углы, окутанные табачным туманом. Потом переместились к столам, и Николай Нилович Левкоев – кузен Покровского – отвлёкся на знакомого доктора, принявшегося рассказывать о болезни дамы, которую в настоящее время пользовал. При этом врач шутил, намекал на какие-то пикантные обстоятельства врачевания и всё время пытался задеть мужа своей пациентки, человека почтенного и ничем врачу не досадившего. Никанор Ильич остался следить за игрой, а когда брат освободился от докучливого коллеги, спросил, кивнув на один из столов:
– Кто это?
Нужно отметить, что Николай Нилович был человеком нрава лёгкого, общительного и даже отзывчивого. Но при этом ненаблюдательным и, как считал Никанор Ильич, легкомысленным. Он не разобрал, о ком спрашивал его брат, в ответ только рассмеялся и сказал:
– Ну как же!.. Я же тебе рассказывал.
– Карту!.. – слышалось меж тем из-за столов.
– Получите-с…
– Ещё…
– Это же Губкин – рыболов. Общество московских рыболовов…
– Ну так и что?
– А то, что ты его отлично знаешь! У него ещё изо всех карманов черви расползаются… Но сейчас-то на нём, должно быть, другой сюртук. А вот стоит тебе встретить его в Обществе московских рыболовов, и ты увидишь, что из карманов у него черви так и лезут!
– Вздор! Зачем мне его черви?
– Помилуй! Черви – это прелюбопытно!
– А я говорю тебе – вздор. Не собираюсь я с ним встречаться, да и спрашивал не о нём вовсе…
– Не о нём?.. Так о ком же? – Николай Нилович так искренне удивился, что можно было подумать, будто рядом с Губкиным и в самом деле никого не было. Но тут же он оживился. – Ах, рядом!.. Ну, брат, ты не можешь его не знать! Я бы и не подумал, что ты о нём спрашиваешь. Это же Кокушкин… Тот купец-самодур, что держит у себя тигров. Тигры эти, как говорят, преспокойно гуляют у него по саду, а время от времени – со скуки, должно – прыгают к соседям. Вообрази только, что начинается в соседском саду!.. Говорят ещё, что тигров он по очереди укладывает с собой в постель. Тигр вытягивается в струну и всю ночь дрыхнет между Кокушкиным и его женой. Вообрази, каково это его жене – спать рядом с тигром. У тигра, должно быть, из пасти разит…
– Черви, тигры! О чём ты всё толкуешь?! И что тебе за охота повторять одни и те же побасенки… Я спрашиваю не о нём.
– Да о ком же ты?.. Прости – не пойму! – воскликнул Николай Нилович и снова с искренним недоумением.
– Да ведь не вдвоём же они играют, – раздражённо проговорил Покровский, не глядя в сторону брата.
– Что это, мать моя, за ходы у тебя? Ты, я чай, малый шлем разыгрываешь, а не мух считаешь… – послышался откуда-то со стороны резкий старушечий голос.
– Так ты о дамах? – удивился Левкоев.
– В чёрном платье…
– Ну, брат, ты меня положительно удивляешь…
Николай Нилович начал рассказывать, как ещё летом они ездили большой компанией в Яр.
– Вспомни-ка, ещё купчики шумели…
И Никанор Ильич действительно что-то припоминал. Шумная купеческая компания… цыгане… запах шампанского из-за разбитой бутылки… И крики… крики… Но ту, что сидела сейчас перед ним, Никанор Ильич не помнил. «Царица южная приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой…», – почему-то вертелось у него в голове. Он вспомнил Елену Захарьевну с её русской – нет, даже не красотой, всего лишь миловидностью, – и ему сделалось грустно и даже как будто неловко, как человеку, вдруг обнаружившему, что долгое время он пребывал в неведении относительно хорошо знакомого предмета. Черты, что он видел перед собой сейчас, а точнее, только их-то он и видел, были совсем иного рода. Вот она подняла глаза, и Никанору Ильичу показалось, что ему знакомы эти глаза. Но откуда? Конечно, Яр тут ни при чём. На него смотрела васнецовская Богородица, виденная недавно в Киеве. Те же огромные глаза, до дна которых невозможно добраться, а значит, невозможно понять наверное, что в них таится. Те же губы, та же тонкая переносица… Словно почувствовав на себе его взгляд, она подняла глаза на Покровского, но, не признав, посмотрела сквозь него и тут же вернулась к игре. «Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их…»
– Вздор! – огрызнулся Покровский на брата. – Это вздор!
– Что – вздор?
– Всё, что ты говоришь – вздор. Этого и быть-то не может.
– Почему не может? Спроси у кого хочешь… Эта женщина – Сарра Белкова. Спроси у кого угодно: что вы знаете о Сарре Белковой…
– Вот ты опять…
– Что – опять?..
– Опять вздор. И вообще… извини меня: я еду домой. Ты, впрочем, оставайся.
– Да как же так?!. – Николай Нилович решительно не понимал, что происходит. – Да ведь мы только…
Но Покровский был уже на лестнице. Причём, спускаясь, споткнулся и чуть было не скатился вниз.
***
Сарра Белкова была родом из Мглина. Нельзя сказать, чтобы семья Сарры бедствовала, но и достатка они тоже не знали. Двоюродная тётка Сарры – Циля – уехала однажды в Москву и там, как считалось, очень удачно вышла замуж. Но в то время еврейских невест в Москве недоставало, и ловкачи нарочно собирали девушек и везли их в Первопрестольную. Когда подросла Сарра, нужда в еврейках иссякла. Но Сарра всё равно хотела быть как Циля. Возможно, разговоры о тётке, слышанные с самого детства, возбудили в ней какую-то особенную фантазию, но Сарра отчего-то была уверена, что ей непременно нужно ехать в Москву пытать счастье.
Если бы семья Сарры ни в чём не нуждалась, ей бы и в голову не пришло ехать так далеко – нашёлся бы жених и поближе. А может, родители не стали бы торопиться с выдачей Сарры замуж и сказали бы ей так:
– Сарра, доченька, вот тебе шёлковое платье, а вот – белая булка. На что тебе замуж?
Но никто не предложил Сарре ничего подобного. Напротив, семья была только рада избавиться от лишнего рта, отправив дочку к Циле. А та, раз уж сумела устроиться в Москве, поможет и племяннице.
– Ведь Циля – моя двоюродная сестра по матери. Разве останется она равнодушной?.. – в который раз объяснял Сарре отец, отвезший её на своей бричке до Брянска и помогший погрузиться в поезд на Москву.
По прибытии изрядно напуганная и утомлённая дорогой Сарра около часа просидела на скамейке в здании вокзала, таращась кругом себя и от усталости жалея обо всём на свете. Обессилевшей Сарре уже казалось, что она зря приехала на эту шумную станцию, что здесь не ждёт её ничего хорошего, напротив – на каждом шагу притаились подвох и опасность. Ей было страшно и очень хотелось плакать. Но даже плакать она боялась и гнала слёзы прочь. Сарре нужно было разыскать Цилю, чей адрес, записанный на бумажке, она хранила на груди. Но извлекать бумажку не понадобилось: адрес был заучен наизусть. Задача же заключалась в том, чтобы спросить, как правильно добраться по адресу, и чтобы не получилось как на перроне, когда мещанин, у которого Сарра, едва сойдя с поезда, спросила про Цилю, назвал её «жидовочкой» и пребольно ущипнул за грудь. Так что Сарра взвизгнула и отскочила прочь, а мещанин расхохотался, оголив зубы, которые были у него такими жёлтыми, что Сарра невольно на них уставилась. А мещанин, заметив это, рот захлопнул и сказал:
– Ну, ты… Чего вылупилась?
И на сей раз назвал Сарру «жидовкой».
В поезде Сарра старалась ни с кем не разговаривать и бóльшую часть времени делала вид, что спит. Теперь же, в Москве, Сарра понимала, что страх заговорить может стать настоящим препятствием на пути к конечной цели. Ей уже грезилось, что всю оставшуюся жизнь она просидит здесь, на Брянском вокзале, и новые страхи принимались терзать бедную Сарру.
Неизвестно, сколько бы и в самом деле провела Сарра времени в деревянном здании вокзала, не появись вдруг перед ней евреи – мужчина в кнейче, женщина в парике и две барышни с длинными косами. Сарра подумала, что евреев послал ей сам Бог, и поднялась со скамьи, на которой сидела, вперив глаза в спины соплеменников и ожидая от этих спин чуда. Чудо действительно произошло, потому что евреи остановились и мужчина принялся что-то объяснять своим спутницам. Потом он замолчал и, обернувшись, увидел Сарру. Тут Сарре почудилось, что в хитрых его глазах промелькнула улыбка. Но, возможно, так оно и было, потому что мужчина что-то сказал, обращаясь к женщине в парике, а барышни как по команде обернулись к Сарре. Та, что помладше, показалась Сарре удручающе некрасивой. Вторая, наоборот, была красавицей – брюнеткой с яркими голубыми глазами. Сарра залюбовалась девушкой, а мужчина в кнейче тем временем опять повернулся к Сарре и уже очевидно ей улыбнулся. Тогда Сарра, не сводя с соплеменников молящих глаз, подошла к ним робкими шажочками, сделала книксен и сказала зачем-то:
– Бон жур…
В тот же вечер Сарра появилась в Машковом переулке, а Циля, бывшая тогда в интересном положении, ахала, причитала, всплёскивала руками – словом, как могла выражала свою радость и прочие лучшие чувства.
Измученную дорогой и впечатлениями Сарру уложили спать вместе с детьми. И Сарра, блаженно вытянувшаяся на несвежем белье, успела до погружения в сон подумать, что всё уже получается.
Наутро Циля, неся впереди себя огромный живот, побежала советоваться с Голдой, куда бы можно было пристроить нежданно явившуюся Сарру. Голда обещала подумать и на следующий день явилась к Циле. Они прошли на кухню и долго там перешёптывались под запахи и клокотание какого-то варева. Потом Голда отправилась восвояси с таким видом, как будто без неё ни одна пушка в Европе не стреляет. А через пару дней Сарра, довольная, что всё так быстро и хорошо устроилось и что не зря она явилась в Москву, переехала на Кузнецкий мост.
Словом, не прошло и недели, как Сарра уже обосновалась в Москве, днём пришивая пуговицы, а ночи коротая в комнате с тремя другими девушками. Сначала Сарра опасалась, что с ней станут обращаться дурно, но этого не произошло. Наоборот, хозяйка, миловидная кудрявая француженка, была приветлива и на хорошем русском языке задавала много участливых вопросов: кто родители, есть ли жених или, может быть, друг. Сарра знала по-русски и отвечала бойко. Жениха у неё не было, а насчёт друга она не совсем поняла и сказала, что в Мглине остались подруги.
– Вот и прекрасно, – улыбнулась хозяйка и потрепала Сарру по щеке. – Очень славно.
И добавила ещё что-то по-французски. Но по-французски Сарра не понимала.
Прошло ещё несколько дней за пришиванием пуговиц. Сарра начала привыкать и даже привязалась к пуговицам, среди которых появились у неё любимчики – перламутровые крошки. В ателье постоянно заходили какие-то люди, но Сарра никого не видела – хозяйка общалась с посетителями в первом помещении. А Сарра, сидевшая с девушками за портьерой, только прислушивалась к голосам. Лишь однажды хозяйка зашла к ним в комнату с каким-то господином.
– Вот она, наша малютка, – сказала хозяйка, улыбаясь и указывая на Сарру.
– Шарман! – проговорил с восторгом господин. – Прелесть, что за малютка!
Девушки, работавшие с Саррой, захихикали и стали переглядываться, а Сарра чего-то испугалась. Господин был немолод и не очень-то хорош собой. Сарре он не понравился.
– Как видите, лишнего не прошу, – всё так же очаровательно улыбаясь, добавила хозяйка.
И все девушки снова захихикали и посмотрели на Сарру. Потом, как по команде, опустили глаза. Сарра ничего не поняла и так разволновалась, что уколола себе палец. К тому же пришедший господин, жадно смотревший на Сарру, казалось, хотел её потрогать. Сарре одновременно это нравилось и не нравилось.
– А свеженькая! – господин причмокнул.
– Решительно! – очаровательно грассируя, пропела хозяйка. После чего они ушли. Но Сарра слышала, как хозяйка ещё говорила, что лишнего не просит и что торговаться – грех. На что господин отвечал:
– Ну Бог с вами… Бог с вами… Согласен.
В субботу, когда Сарра раздумывала, как бы соблюсти Закон, хозяйка завела её в свой кабинет и сказала:
– Вот что, голубушка… Тебя видел один человек и… Ну просто потерял голову!.. Что только я ни говорила ему!.. Словом, он просит тебя сделать с ним прогулку. Совсем небольшую прогулку. Имей же в виду: это очень богатый господин… Что до меня, я совсем не возражаю против этой прогулки. Молодой девушке нужны развлечения и нужен друг. Во Франции у девушки обязательно есть друг… Ты можешь ехать спокойно, и если задержишься, я не буду очень ругать маленькую шалунью.
Сарра попробовала сказать про субботу, но хозяйка не поняла её:
– Суббота?.. Вот и отлично! В субботу самое время гулять молодой девушке. Гулять с богатым другом… Ах, как тебе повезло, моя малютка! Они бы дорого дали… – и хозяйка кивнула куда-то в сторону ателье. – Словом, поезжай, моя дорогая. А вещи я велю прислать после.
– Вещи? – не поняла Сарра.
– Да-да. Вдруг тебе понадобятся твои вещи… Но лучше, когда шалунья не задаёт лишних вопросов. Ведь так?..
Оказалось, что у подъезда Сарру ждёт закрытый экипаж. И когда Сарра уселась на мягкое красное сиденье, то рассмотрела, что рядом разместился тот самый господин, который давеча назвал её «свеженькой».
– Душенька, – говорил Сергей Иванович – а именно так звали господина – и гладил Сарру по руке. – Персик… Птичка…
Они приехали на Собачью площадку, и Сергей Иванович повёл Сарру в маленький деревянный домик, где в комнатах пахло увядшими розами. Сарра очень боялась Сергея Ивановича и шла за ним молча, помня, однако, что хозяйка называла его «богатым господином».
– Душенька, – сказал Сергей Иванович, проведя Сарру в полутёмную гостиную с одним окном, выходящим на стену, – я человек вдовый, но как же мне хочется иметь такого дружочка…
И он поцеловал Сарре сначала одну ручку, потом другую, а потом повёл её из комнаты в комнату.
– А что, душенька, – говорил он, – очень миленькая квартирка. Поживи покамест!
Сарра ничего не поняла, но Сергей Иванович заметил это по её растерянному лицу, и пояснил:
– Душенька, эту миленькую квартирку я нарочно снял для тебя. И в мастерской больше не надо работать… Оставайся, душенька!
Последние слова он произнёс молящим тоном, но Сарра была уверена, что он не просит, а приказывает. Ей совсем не хотелось тут оставаться, но она так боялась Сергея Ивановича, что возразить не посмела и осталась. К тому же в спальне Сарру ждал подарок: в коробке с розовым бантом лежало серое шёлковое платье с жемчужным отливом. А у Сарры ещё никогда не было шёлковых платьев.
Ночью Сергей Иванович громко храпел, а Сарра плакала. Теперь ей было стыдно и горько: она думала, что похожа на салфетку, которой утирают за обедом грязные жирные губы. Она лежала на спине и, уставившись в темноту, ненавидела себя, Сергея Ивановича, жемчужное платье и деревянный домик. Однако, что следует теперь делать, Сарра не знала – идти всё равно было некуда. И она решила, что пока поживёт в этом домике, а потом что-нибудь придумает. Может быть даже, Сергей Иванович на ней женится, раз уж он всё равно вдовец. Потом она потрогала платье, коробка с которым стояла рядом на полу, и немного успокоилась.
Наутро Сергей Иванович уехал и не приезжал весь день. Зато явилась какая-то здоровенная хмурая баба и сказала, что будет «кормить барышню». Вечером она ушла, и Сарра осталась одна – Сергей Иванович так и не появился. На другой день его снова не было. Сарра сидела одна, гладила своё платье, обедала, ужинала и ничего не понимала. Ей опять стало стыдно и страшно. Она было подумала, что Сергей Иванович больше не придёт, и куда теперь ей податься – непонятно. Где находится мастерская, она не помнила, да и как бы она теперь появилась на хозяйкины глаза? Оставался адрес Цили, да ведь и Циля спросит, отчего она убежала из мастерской, и прогонит, едва узнав, что случилось. Других знакомых у Сарры в Москве не было, и куда идти, она решительно не знала.
Но вдруг Сергей Иванович объявился, и Сарра даже обрадовалась ему. Тем более что Сергей Иванович привёз ей шляпку.
– Душенька, – шептал он, – как идёт к твоему личику…
Он так смотрел на Сарру, так вытягивал шею и шевелил при этом пальцами, что напомнил какое-то насекомое.
Скоро Сарра перестала бояться и знала: на сколько бы ни исчез Сергей Иванович, он всё равно потом появится, привезёт подарки и уже с порога вопьётся в Сарру глазами, зашевелит пальцами. Она пока что стыдилась своего нового положения, но вскоре и думать об этом забыла. Сарра вдруг, неожиданно для себя оказалась в новом мире. Постепенно она обжилась с его правилами и приняла их. Она не перестала замечать, что за пределами этого мира его правила являются постыдными. Просто она не выходила теперь за эти пределы, оттого перестала стесняться и стыдиться. В этом новом мире, например, не считалось постыдным принимать подарки и деньги, стыдно было их не дарить.
Сарра даже стала выезжать с Сергеем Ивановичем в рестораны, клубы и театры, приковывая всякий раз к себе внимание окружающих. Спустя несколько месяцев у Сарры был уже целый гардероб новой одежды, появилась и небольшая шкатулка с bijoux. А ещё появилось много знакомых. Главным образом это были знакомые Сергей Ивановича, но Сарра с удовлетворением понимала, что кое-кто был бы не прочь занять его место.
И когда в один прекрасный день Сергей Иванович сказал: «Видишь ли, душенька…», Сарра всё поняла и ничему не удивилась. Всем своим видом Сергей Иванович как будто извинялся. На сей раз он не шевелил пальцами, зато смотрел виновато и так сутулился, так втягивал голову в плечи, что стал казаться Сарре меньше ростом. Он уселся на синий диванчик в гостиной, а Сарру усадил рядом. Гордая, с прямой спиной она села на самый край, вполоборота к Сергею Ивановичу.
– Видишь ли, душенька… Ты хорошо меня знаешь, ты знаешь, что я стар и мне уже трудно управляться с такой резвой кобылкой…
Тут он хихикнул и погладил Сарру по руке, отчего Сарра поморщилась и недовольно повела плечом.
– Ну вот, ты уже и сердишься, – вздохнул Сергей Иванович. – Но я на тебя не в обиде, я отлично понимаю, что такой кобылке нужен ездок помоложе… Я тебе, душенька, очень благодарен, что ты скрасила мои деньки. И теперь хочу тебя отблагодарить. Не хочу больше быть тебе в тягость, душенька. Да и мне, видишь ли, уже тяжело к тебе приезжать. Я, видишь ли, уже не молод… Но я не могу оставить тебя одну! Я не такой человек… Вот поэтому я передам тебя Петру Спиридоновичу…
– Это что же это такое – «передам»? Это как же мне вас понимать?!. Я ведь не ваша табакерка, чтобы передавать меня!
– Ну, душенька, ну, прошу тебя – не кричи! Ты в последнее время много кричишь… Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. И знаешь, что я совсем не то хотел сказать… Я хотел сказать, что уже стар, а Пётр Спиридонович молод… И он хочет… Словом, он от тебя без ума, душенька. Он просто голову потерял!.. А ты ведь не откажешь Петру Спиридоновичу? А, душенька?..
Пётр Спиридонович был похожим на медведя наследником богатой купеческой фамилии, ничем не обременённый и отказов не принимавший. Сарру он попросту перекупил у Сергея Ивановича за сумму, превышающую все предшествующие расходы на Сарру самого Сергея Ивановича. И скоро уже Сарра неслась в санях к Яру, танцевала с цыганами в «Стрельне». А не то катила по «чугунке» в Питер, хохоча и упиваясь шампанским. В домике у неё стали бывать гости, она научилась и полюбила играть в карты. Шёлковые платья всех цветов и фасонов уже не вмещались в гардероб, в комнатах пахло духами, а bijoux, хранимые в шкатулках и двух футлярах, запирались на ключ в несгораемый шкаф. Единственное, чего не хватало Сарре – положения. Хоть она и не стыдилась своей жизни, а на скромных модисток посматривала свысока, но быть вечной лореткой, оставаться всю жизнь на обочине ей вовсе не улыбалось. Когда Пётр Спиридонович целовал ей ноги и кричал «царевна моя!», Сарра всё ещё надеялась, что этот холостяк навсегда останется у её ног и что именно она, а не кто-то другой поможет ему распрощаться с холостой жизнью. Но когда Пётр Спиридонович привёз ей корзину цветов, а на стол выбросил десятитысячную пачку денег и объявил, что через неделю женится и «на этом – баста!», Сарра по-настоящему разозлилась и даже разрыдалась со злости. Пётр Спиридонович не ожидал этого от Сарры, растерялся и забормотал что-то такое о возможных встречах в будущем. Но Сарра в сердцах метнула в него корзину, из которой по комнате разлетелись кремовые камелии, и велела немедленно убираться «навсегда! к чёрту!» Пётр Спиридонович ретировался обескураженный, а Сарра вскоре пожалела о неразумном своём поступке. Нужно было действовать осторожно и хитро, а там, глядишь, и свадьба расстроилась бы. Сарра подумала, что исправить ошибку ещё не поздно, потому что Пётр Спиридонович наверняка вернётся – не может не вернуться. Ведь Сарра прекрасно знала, каких денег она ему стоила и какое восхищение вызывала. Но прошла неделя, другая… а Пётр Спиридонович не возвращался. Сарра хотела было послать за ним. Но потом решила, что, видно, там и вправду «баста» и стоит обратить поиски в другую сторону.
Весть о том, что Сарра свободна, разнеслась быстро. К ней стали являться претенденты на освободившееся место, но Сарра уже знала, что всё это не то, что довольно размениваться и что нужен хоть какой-нибудь, но муж.
Появившись в Москве бутоном, по прошествии двух лет она раскрылась цветком. Она больше не стыдилась и не боялась, она была так хороша, что не находилось человека, не обратившего на неё внимания. К тому же она была умна и быстро всему училась. После Сергея Ивановича и Петра Спиридоновича у неё осталось множество знакомых, и Сарра не скучала. Она полюбила игру и с удовольствием просиживала за карточными столами, присматриваясь и поджидая удобного случая.
***
В субботу Николай Нилович повёз Покровского в «Славянский базар», откуда, поужинав, они пешком отправились в Докторский клуб на Большой Дмитровке. По пути Николай Нилович рассказывал о родственнике жены, пожилом профессоре, читавшем в семинарии курс истории, но более радевшем о семинарском пруде, куда ученики любили бросать камни, нежели о науке.
– Вообрази только, – говорил он, – этот старик подкарауливает семинаристов с палкой. И завидя кого-нибудь возле любимой своей лужи, буквально набрасывается… Нет, брат, ведь это свинство! – вдруг оборвал он свой рассказ. – Да ведь ты меня совершенно не слушаешь!
Николай Нилович остановился и заглянул в лицо брату, который почему-то опустил глаза и отвернулся. Да ещё дёрнул плечом, пытаясь стряхнуть пальцы кузена.
– Что ты? – спросил встревоженный Левкоев. – Что это с тобой? Да ты, верно, болен!
– Нет, нет… ничего… – пробормотал Никанор Ильич и едва заметно поморщился. – Я вот… может… может, пойти туда – к Филиппову?..
– К Филиппову?!. Помилуй… Да ведь это далеко… Зачем тебе? Что там?..
– Там… – начал было Никанор Ильич и запнулся. – Ничего особенного… По-моему, там недурная игра.
– Что же с того, что недурная? Здесь, в Докторском, тоже недурно играют… Послушай, с тобой определённо что-то не так. Я – врач, и тебе лучше сказать мне…Что у тебя – инфлюэнца? Кажется, не похоже…
Николай Нилович повернул к себе лицо брата и двумя пальцами, стянув предварительно с руки перчатку, растащил веки на правом глазу. Сделал он это, скорее, по привычке, потому что уже стемнело, и толку в таком осмотре не было никакого.
– Послушай, старый чёрт, – заговорил Левкоев, пихнув часто замигавшего брата в плечо. – Нет у тебя никакой инфлюэнцы. Впрочем, чёрт с тобой, не хочешь – не говори. Поедем к Филиппову, если это тебя развлечёт… Извозчик!..
И через четверть часа они поднимались по ступеням филипповского дома в верхний этаж, где прочно обосновалось заведение с сомнительной репутацией, на которое генерал-губернатор, однако, возлагал серьёзные надежды.
В известном смысле Николай Нилович оказался прав – всё то время, пока Покровский не видел своей «царицы южной», он чувствовал себя больным. Есть не хотелось, голова гудела, а сердце стучало так, словно протестовало и никак не хотело соглашаться с происходящим. Все мысли его были теперь только о Сарре. Чем бы ни доводилось ему заниматься, он пытался представить, что бы сказала ему Сарра. В другое время он вспоминал, во что она была одета, как посмотрела на него, или старался «поточнее припомнить», как долго она задержала на нём взгляд. Каждый раз выходило, что дольше приличного. Тогда он вскакивал, принимался ходить по комнате и даже потирал руки.
Жена тоже заметила, что с ним происходит что-то странное. Он был настолько погружён в себя, что Елена Захарьевна могла сколько угодно наблюдать, как он ходит взад и вперёд, как трёт ладони и как кушанье на его тарелке остаётся нетронутым. В тот день, когда Никанор Ильич ужинал с братом в «Славянском базаре», жена говорила ему за завтраком:
– Прости, но мне кажется, что с тобой что-то не то творится… Ты ничего не говоришь – что ж, это твоё право… Но пойми, что, возможно, лучше сказать… И сказать как можно раньше…
Она ничего не имела в виду и говорила просто по наитию, говорила те слова, которые, как ей казалось, было бы уместно сказать. Но Покровский испугался, что она всё уже знает. Правда, он тут же осёкся – ведь знать было решительно нечего. Но вспыхнувший страх заставил его признать себя прелюбодеем. «Ну и что…», – подумал Никанор Ильич, сознавая, что уже изменил жене и что произошло это как-то само собой. Как-то случайно и помимо его воли. Он поймал себя на мысли, что не испытывает стыда или сожаления и что едва только приключившийся грех доставляет ему неизмеримо большую радость, нежели праведная семейная жизнь, которую он вёл до сих пор.
«Отчего это так?.. – думал Покровский, явившийся в клуб нарочно, чтобы проверить себя. – Видит Бог, ведь я не искал её… И как всё это быстро сделалось со мной!..» Сарра была в клубе, но всё, на что осмелился Никанор Ильич – любоваться ею издалека. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!»…
С тех пор, как он впервые увидел Сарру, прошло несколько дней. Всё это время она незримо была где-то рядом, как отложенная ненадолго книга, о которой помнишь и ждёшь, когда же можно будет вернуться к прерванному чтению. С утра первая мысль его была о Сарре. Весь день и ночью, засыпая, он тоже думал о ней, причём голова его переполнялась разным вздором, вроде того, что Сарра нежна и прекрасна, что стан её гибок, а смех похож на переливы серебряного колокольчика. «Пленила ты сердце моё, сестра моя, невеста… пленила ты сердце моё одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей…», – бормотал он, погружаясь в сон.
У него пропал аппетит и, особенно по утрам, кусок не лез в горло. В животе ощущалась противная дрожь, какая бывала прежде перед экзаменами. Он всё время волновался и, стараясь объяснить себе причины этого волнения, был уверен в одном: это приятное и неиспытанное ранее волнение. Его состояние было похоже на состояние человека, не спавшего несколько ночей кряду. Какая-то смесь эйфории с оцепенением.
Да, да – говорил он себе, это то самое чувство, о котором все вокруг столько говорят и пишут и о котором сам он до сих пор знал только понаслышке. Когда-то он думал, что этого не бывает, что не может человек ничего такого чувствовать, чтобы делать непоправимые глупости. И когда он как-то услышал, что вот-де знакомый офицер застрелился от неразделённой любви, оттого что какая-то она предпочла офицеру чиновника, тоже, кстати, знакомого, он только пожал плечами. Жест этот выражал недоумение по поводу поступка офицера, который, по дворянской, изнеженной своей натуре, всего-навсего блажил, куражился. Но вот что-то случилось, и Никанор Ильич вдруг понял того офицера. И, окажись на его месте, вполне мог бы поступить точно так же.
Возлюбленную свою Никанор Ильич совершенно не знал, но отчего-то был уверен, что это пустяк, дело времени. Зато он знал, что любит, и любит впервые, за что был ещё и благодарен своей любимой. О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна!.. Он был счастлив и тем, что тоже наконец-то познал великое неизвестное, испытал это незнаемое и далёкое раньше чувство. Ему казалось, что он попал в общество избранных, потому что приобщился какой-то тайны.
Потом ему пришло в голову, что поскольку сам он – человек совершенно обыкновенный, следовательно, он не может быть одинок в своих мыслях и чувствах. А это значит, что множество людей рассуждают о любви, не имея о ней ни малейшего представления, как и сам он до недавних пор не знал о ней ничего. Ему стало весело от этой мысли, особенно потому, что он-то теперь отлично понимал и Шекспира, и Пушкина, и многих других, воспевающих любовь.
Дома, уединившись в кабинете или в своей спальне, Никанор Ильич несколько раз проделывал следующее: «Люблю», – шептал он и закрывал глаза. И тотчас перед ним, перед его мысленными очами являлось лицо не Елены Захарьевны, а Сарры. «Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!»…
Ему казалось удивительным, что вся эта радостная буря, захлестнувшая его вдруг, поднялась от одного взгляда, от одной встречи. Но Никанор Ильич знал, что взгляд был не последним, а встреча не случайной. А всё, что рассказал ему Левкоев – один только вздор, вздор и ханжество. Вскоре он свыкся с мыслью, что на свете есть Сарра, которую он любит и которая с лёгкостью растопила его не знавшее любви нутро. Наконец наступил миг, когда он понял, что не хочет более держать это в себе, что пора объявить обо всём самой Сарре.
Спустя ещё несколько дней после второго визита в филипповский дом, Никанор Ильич, ни слова никому не говоря, один отправился в клуб на Тверской. Он сразу заметил Сарру за игральным столом. Она тоже увидела его и, как показалось Никанору Ильичу, узнала. Во всяком случае, она задержала на нём взгляд на одно мгновение дольше обычного. Он постоял в стороне, наблюдая за её игрой, и вскоре ушёл.
На другой день он снова был в клубе. Но Сарры там не нашёл. Не оказалось её и на следующий день. Никанор Ильич вернулся домой почти в отчаянии. На вопрос Елены Захарьевны, что с ним происходит и что случилось, он отозвался, поморщившись:
– Ах, оставь, пожалуйста…
– Почему же ты сердишься?
– Оставь эту заботу с нелепыми причитаниями! – воскликнул он.
– Я вовсе не причитаю, – удивилась Елена Захарьевна. – Но если тебе не нравится…
– Да, мне не нравится! – громко и раздражённо перебил Никанор Ильич жену. – Не нравится, что ты вечно… вечно навязываешь мне свою приторную, слащавую заботу. И я прошу тебя не лезть ко мне в душу, не навязываться!.. Что бы я ни начинал делать, ты уже тут!.. Как ты не понимаешь, что мучаешь меня своей навязчивой, вездесущей заботой, своим… я не знаю… своим рвением!
Елена Захарьевна, никогда не видевшая своего мягкого и флегматичного супруга в таком раздражении, совсем растерялась. Что-то произошло, но что, она не могла понять – между супругами не было тайн, Никанор Ильич рассказывал обо всех своих неприятностях.
– Прости… – Ты кричишь?.. – побормотала Елена Захарьевна, испугавшаяся и бессмысленной тирады, и повышенного голоса. – Я лучше уйду…
Оставив мужа одного в прихожей, она заторопилась к себе. А закрыв за собой с поспешностью дверь, остановилась и, пожав плечами, прошептала:
– Каким рвением?..
Никанор Ильич между тем прошёл в столовую. Ему принесли ужин, но есть не хотелось. Сначала он молча теребил перепутавшиеся кисти вязаной скатерти, потом стал ковырять вилкой говядину и даже проглотил небольшой кусок. Погодя, отхлебнул чаю. И во всё это время пребывал в каком-то мысленном тумане: мысли обрывочные, неясные вертелись в голове, и рассмотреть их было совершенно невозможно. «Зачем я кричал на неё?.. Она ведь не виновата… И я не виноват… Господи, отчего это так? Ведь я не искал её… Как тяжело!.. Где она?.. Я так ничего о ней и не знаю… Николя говорил… Вздор! Допустим даже, что она не невинна… И что? К чему это? Кому это вообще надо?.. Это хорошо для разведения… Для разведения человеков… А когда любишь… А я люблю?.. Что же тогда, если нет?.. Если она позовёт, я с радостью брошу всё и пойду за ней… “Как много ласки твои лучше вина”… Только бы позвала… Но кричать всё равно не надо. Не надо кричать… Извиниться, пожалуй…»
Он отправился в кабинет. Пробовал читать письма, хотел разрезать новую книжку журнала. Но всё валилось из рук, а мысли разбегались как тараканы, когда внезапно зажигается свет...
***
– Извини меня, Еленочка, – сказал Никанор Ильич, входя наутро в столовую и целую жену в темя. – Я вчера был не в духе. – Елена Захарьевна кивнула и слегка погладила мужа по руке, которой он приобнял её за плечо.
– Может, тебе стоит съездить куда-нибудь? – осторожно спросила она, глядя, как муж вяло помешивает ложечкой кофе.
Не поднимая на жену глаз, Никанор Ильич безразлично пожал плечами. Она стала его рассматривать и отметила, что выглядит он и в самом деле неважно: бледный, осунувшийся, лицо стало каким-то оплывшим – уголки рта сползли вниз, отчего рот сделался похож на тряпку, вывешенную на просушку. На среднем пальце левой руки, которой он подпирал голову, она заметила заусенец, торчавший, словно колючка, и подумала: «Даже про ногти свои забыл… Что бы это с ним было?..» Потом она перевела взгляд на его голову, на зачёсанные назад редкие волосы, похожие на толстые струны невиданного музыкального инструмента, и сердце у неё сжалось. «Как-то он постарел… – подумалось ей. – Да, он стареет и понимает это…»
– Я не вмешиваюсь, – сказала она вслух, – ты не подумай. Но ты выглядишь усталым. И, возможно, тебе нужен отдых…
– Нет, нет… Спасибо, но ничего не нужно… Это так… Бывает, знаешь ли…
Он поднял глаза, и Елена Захарьевна увидела: он устал, раздражён, а главное – что-то гложет его. Она заметила и то, как он поморщился в ответ на её обращение. Кивнув, она решила молчать и уж больше не сказала ни слова. Завтрак прошёл в тишине.
Встав из-за стола, Елена Захарьевна велела дочерям одеваться и сама удалилась за тем же. Одевшись, они ещё долго толкались в прихожей, одёргивая и поправляя наряды друг друга. Девочки смеялись, маленький фокстерьер звонко лаял, а горничная уговаривала их всех угомониться. Наконец они ушли, и в квартире вдруг стало тихо. Была суббота, когда Елена Захарьевна навещала обычно родителей, задерживаясь у них до вечера, а то и до воскресенья.
Оставшись один, Никанор Ильич принялся бродить по квартире, бессмысленно беря в руки предметы и тут же водворяя их на место. Потом торопливо прошёл в свою комнату и вскоре появился в прихожей, одетый для выхода. Выйдя из дому, он, на ходу поднимая воротник пальто, пешком отправился в «Славянский базар», где в одиночестве обедал и выпил бутылку «Ливадии». После чего, минуя Охотный ряд, направился по Тверской к дому Филиппова, обмирая от волнения, гадая, встретится ли он с Саррой сегодня, и перебирая в уме все возможные и невозможные способы отыскать её вне клуба.
***
Сарра понимала, что даже настоять на разводе в её положении легче, чем женить на себе молодого холостяка. Кто же захочет взять за себя еврейку-бесприданницу? Молодые обычно женятся на приданом. Да и репутация у неё незавидная для невесты. Нет, мужа следует искать среди стариков или вдовцов. Ну или тех, кому надоели их жёны. Такой, если втрескается по-настоящему, на всё может пойти. Потому что поздняя любовь – как последний шанс. Сарра видела таких, только никогда не пыталась довести дело до конца. Сначала из-за Сергея Ивановича, потом из-за Петра Спиридоновича. И уж только потом Сарра стала присматриваться, стараясь разглядеть не животный интерес, а восторг, готовность упасть к ногам. Сарра знала, что у таких наступает однажды день, когда им начинает казаться, что их кругом недооценивают, что они не получают положенного, что, по своим способностям, они могли бы быть совсем не там, где они есть, просто что-то всё время мешает. И вдруг они понимают: это «что-то» сидит всё время рядом и тянет жилы. И называется это чудовище женой. Чудовище может прикинуться пушистым зверьком, но оттого не перестанет быть чудовищем. Оно давно утратило привлекательность, да никогда и не было украшением и гордостью мужа. Оно нарожало детей для того, чтобы было кем прикрываться в ответ на справедливые обличения. И вот тогда к ним приходит понимание, что от чудовища можно всего лишь откупиться, чтобы остаток дней провести в обществе прекрасной возлюбленной, наслаждаясь жизнью во втором браке, заключённом не случайно, не из-за наследства и не по прихоти папеньки с маменькой. В осмысленном браке с женщиной, которая станет украшением и которую действительно захочется носить на руках.
Выходить замуж за молодого – это всегда больший риск. Ведь пройдёт время, и в случае – о, нет, даже не неудач!.. – просто если его обойдут наградой или вдруг он проиграется, или кто-то посмеётся над ним, он придёт и скажет: «Из-за тебя, жидовка». О! Сарра вполне успела узнать их. И даже если ничего такого не будет, лет в сорок ему станет скучно – это уж непременно! – и он снова скажет: «Из-за тебя…» И вот тогда он станет лёгкой добычей. Он сам отправится на поиски. Это случится помимо его воли. И тогда придётся либо вести за него борьбу, либо от него отказаться.
Выйти за своего? Да где же найдёшь в Москве холостого еврея, которому родители ещё не подобрали невесты? Да и репутация опять же… Нет, что ни говори, а с инородцем проще.
Когда в первый раз она увидела в филипповском доме обращённые на неё глаза, исполненные восторга, испуга и ожидания, она не придала этому значения – мало ли кругом восторженных дураков. Когда она снова увидела эти глаза, она поняла, что тут дело серьёзное. Она решила проверить свою догадку и нарочно не появлялась в клубе несколько дней. Появившись затем в компании молодого офицера Ромашина, знавшего её по компании Петра Спиридоновича и теперь изредка заезжавшего или возившего её обедать, она снова поймала на себе взгляд, полный муки и восхищения. Чуть в стороне от её стола стоял всё тот же коренастый лысеющий господин с тревожными карими глазами. Сарра едва улыбнулась ему и вернулась к игре.
Она успела заметить, что господин прилично одет и холен. Но знакомиться тогда же было ей неудобно, потому что она уже пообещала Ромашину провести вечер с ним, и отказ вызвал бы скандал. Когда Сарра в другой раз оторвалась от игры, коренастого господина уже не было. Сарра слегка нахмурилась, но игра, а потом и Ромашин отвлекли её.
***
А дальше всё закружилось как ярмарочная карусель. Уже после замелькавшие одно за другим события казались Никанору Ильичу не то каким-то странным сном, не то случайно под |
